Специальный корреспондент издания «В мире спорта» Александр Косяков побеседовал с Вячеславом Ивановичем Колосковым — выдающейся личностью в российском спорте, который прошёл путь от спортсмена и педагога до одного из ключевых организаторов советского и российского футбола. В этом эксклюзивном интервью вы узнаете не только о масштабе его управленческого влияния и о его международном авторитете, но и его взаимоотношениях с Анатолием Бышовцем, Олегом Романцевым, Францем Беккенбауэром и многими другими известными футбольными деятелями, а также про то, кто и что формировало его, как личность, готовую к преодолению постоянных вызовов судьбы.

Для меня почётный президент Российского Футбольного Союза (РФС) Вячеслав Иванович Колосков — фигура загадочная. С одной стороны, я слышал и читал о нём немало каких-то положительных вещей, ну, например, что он много делал для нашей страны, находясь на высоких должностях в ФИФА и УЕФА: тут и финалы кубка УЕФА и лиги Чемпионов, и то, что добился того, что лучшему вратарю вручали приз имени Льва Яшина, помог своими связями получить России чемпионат мира по футболу-2018, отстаивал наши интересы в комитетах этих уважаемых во всём мире организаций, а с другой стороны он всегда оказывался в центре каких-то скандалов, связанных с выступлением нашей сборной на чемпионатах мира и Европы или непопаданием туда. Но одно отличало его от многих футбольных чиновников и функционеров — это то, что он мог со всеми находить общий язык. И поражало ещё то, как он шёл по своей карьерной лестнице: спокойно, выверяя каждый шаг, а не несясь впереди паровоза. Многие слетали со своих должностей, а он оставался несмотря на то, что желающих занять его место всегда было предостаточно.

Когда я ехал в «Дом Футбола» на Таганку, чтобы взять интервью у «непотопляемого», Вячеслава Ивановича, которому исполнилось в этом году 85 лет, то, честно скажу, не особо верил в его откровенность. Но Колосков обладает очень редким качеством: он не сильно приближает к себе собеседника, но в тоже время старается в разговоре вести себя так, что оппонент не на секунду не сомневается в расположенности его к себе. В любом случае у меня сложилось впечатление, что его ответы на мои вопросы были достаточно искренними и откровенными. 

— Вячеслав Иванович, вы дали бесчисленное количество интервью, о себе рассказали уже всё, что можно было рассказать и даже написали книгу о своей жизни. Но сегодня я попробую остановится на каких-то переломных моментах вашей судьбы и задать те вопросы, которые в большей или меньшей степени интересуют меня, касательно вашей, не побоюсь этого слова, удивительной биографии.

— Попробуйте.

— Вы из простой семьи: папа ваш прошёл войну, и работал почти всю жизнь водителем, мама чистила снег, была дворником. Девять из десяти детей из таких семей в послевоенное время и не только в лучшем случае мало чего добивались, а то и того хуже — шли по криминальному пути. А вы сделали потрясающую карьеру, всех ваших званий и регалий невозможно перечислить. Кто и что формировало вас, как личность, готовую к преодолению постоянных вызовов судьбы?

— Да, папа мой из деревни в Рязанской области, он действительно был на фронте, ордена и медали у него есть, его пример всегда был перед глазами, мама из Калужской области. Они по набору приехали до войны в Москву, работали на заводе «Москабель», потом поженились, и родился я в 1941 году. Но в двух словах на ваш вопрос не ответишь, меня прежде всего формировала среда и люди, которые встречались на определённых этапах моей жизни. Готовы слушать.

— Для этого и приехал к вам…

— Фундамент будущих успехов и неудач закладывают родители и школа. Правда не знаю, как со школой дело обстоит сейчас. Отец мой Иван Тимофеевич вернулся с войны и стал работать шофёром, ездил между городами. Мы тоже с мамой, которую звали Александра Ильинична, после эвакуации приехали назад в Москву, и она пошла в дворники. Детских садов тогда не было, а мне нужен был присмотр, и она хотела, чтобы я почаще находился у неё перед глазами.  Ей дали участок — тротуар, двор и кусок дороги из булыжника, метров 150. Вокруг нас жили тоже простые семьи с детьми. Мы играли во дворе в лапту, чижика, вышибалы, другие игры. Расслоения тогда не было, все были бедные. Я хорошо помню, как мне купили мои родители кожаный мяч с шнуровкой, эта была по тем временам роскошь, а до этого мы играли простым резиновым мячом. В нашем дворе ребят, чтобы поиграть в футбол, было не так много, и мы ходили в соседние дворы, а ещё в лес, там были площадки, а ещё устраивали соревнования между улицами и даже районами. А школа у нас до четвёртого класса представляла собой одноэтажный деревянный барак. Она была огорожена забором, а за ним пленные немцы строили дома. Мы их, я помню, не дразнили, а наоборот подкармливали.

— Но вы часто упоминали, что ваш район в Измайлово был бандитский?

— Да, были те, кто отсидели, но их было не большинство. У нас жила рядом одна такая семья, и ещё был такой парень Борис Воробьёв, он как раз и рекомендовал меня, когда мне было 17 лет в футбольную команду при трикотажной фабрике «Красная заря», на которой он работал мастером и за которую играл сам.

— А какие ценности родители вам прививали или вы были предоставлены сами себе?

— Ценности все были перед глазами, я видел тяжёлый труд своих родителей, которые затемно вставали и поздно ложились. И я рано понял, что без труда в этой жизни ничего не добьёшься. Отец, когда родился мой брат Илья в 1947 году, стал больше помогать матери по дому, ушёл из дальнобойщиков и перешёл в управление бытового хозяйства. Он ездил на мусоросборщике и собирал по дворам мусор, вставал в пять утра и ждал первый трамвай. Ещё одну очень важную деталь скажу: в семье не было никогда ни ссор, ни каких-то разборок, ни искр, всё было всегда тихо и мирно, и я видел на примере отца и матери, как правильно надо себя вести, что можно все проблемы решать спокойно, а криком ты ничего не добьёшься. И ещё: если оглянуться назад, то в моей жизни обстоятельства и конкретные люди, в каком-то конкретном эпизоде меня всегда как бы программировали на дальнейшую мою судьбу, тот же Борис Воробьёв, если бы не пригласил меня за фабрику играть, то я бы так и остался во дворе бегать, никому не нужный.

— Но сразу вопрос: во дворе тоже люди бегают с разным пониманием футбола, значит у вас были хорошие задатки, просто так за фабрики не играют?

— За фабрику я играл на первенство Сталинского (Первомайского) района. Недалеко от метро Сталинская (Семёновская) был фабричный стадиончик, такой типичный — две трибунки небольшие, вокруг беговые дорожки. Там и спартакиады проводили и спортивные праздники. Представляешь, маленькая фабрика, а имела свой стадион. А так я был спортивным, выносливым и, как говорится, футбольного мастерства мне хватало, чтобы играть на определённом уровне.

— Вы уже тогда себе наметили свой жизненный путь, связанный со спортом, с футболом?

— Нет, никаких перспективных планов я тогда не строил. Когда время пришло идти в армию, а в институт поступать у меня стремления не было, я формально отдал документы в техникум на Электрозаводской, но туда я не поступил. И тут мне ещё раз повезло: меня пригласил человек по фамилии Павлов, а звали его Николай, поиграть за завод торгового машиностроения, который находился на улице Новая дорога, и устроил меня туда в цех учеником слесаря-электромонтажника. Это уже был второй человек, который принял участие в моей судьбе. На заводе как раз набирали команду, и я быстро стал в 18 лет у них там ведущим игроком. Эта команда уже тогда играла на первенство Москвы среди производственных коллективов.

— А потом вас забрали в армию, в спортроту?

— Да, в моей анкете было написано, что играл в футбол, хорошо бегаю на лыжах. Я ведь за завод выступал, один закрывал им все дистанции: бегал и 5, и 10 километров. Лыжи я с детства любил, благо лес был рядом, и до сих пор люблю пройтись по лесу, покататься. И опять судьбоносный момент: приезжают «покупатели» и набирают людей в спортроту. И я оказываюсь недалеко от дома в Перхушково в ракетных войсках. И там играл в футбол на первенство частей центрального подчинения, но были и хозяйственные работы, разгружали вагоны с брёвнами и многое другое. И в армии нашёлся человек — капитан Владимир Михайлович Шихин, который дал мне возможность продолжить моё футбольное образование и ориентир на поступление после армии в физкультурный институт.

— Вячеслав Иванович, когда вы пошли в институт физкультуры, вы что, мечтали стать преподавателем физкультуры в школе? Понятно, что это почётная, но всё-таки незавидная профессия.

— Нет, скажу честно, в преподаватели я не рвался. Учителей физкультуры готовили в соседнем институте имени Крупской, а я пошёл на кафедру футбола и хоккея в Центральный ордена Ленина (ГЦОЛИФК), там готовили тренеров в чистом виде и тренеров-преподавателей, а кто-то уходил работать после в команды мастеров. И мы с Сашей Кузнецовым, моим другом, с которым я познакомился в армии, сдали специализацию, получили пятёрки. С нами вместе поступили тогда Вадим Никонов, Юра Савченко, Володя Белоусов, Валера Бутенко. Команда у нас собралась хорошая, Никонов сыграл за институт, по-моему, одну игру, и его сразу забрали в московское «Торпедо», а потом через какое-то время ушли Володька Белоусов и Юрка Савченко, а ещё у нас был Юрка, забыл фамилию в Муроме потом играл. А мы все продолжали играть за институт физкультуры, тогда чемпионат среди институтов был очень сильный, как и первенство Москвы.

— Ещё хотел вас спросить об участии вашей супруги Татьяны Григорьевны в вашей судьбе, с которой вы познакомились в пионерском лагере. Читал, что вы были физруком, а она пионервожатой. Старые журналисты, с которыми мне удалось поговорить и навести дополнительно справки о вас, сказали, что не без её помощи вам удалось сделать такую успешную карьеру. Она тоже имеет учёную степень, работала на ведущих должностях в историческом музее, была связана с высшими партийными структурами ещё Советского Союза, наверняка она вас как-то мотивировала и направляла?

— Да, мы познакомились в пионерском лагере, ездили вместе туда два года, там же и решили пожениться. Она работала в школе и преподавала историю на английском языке. Язык знает блестяще. А то, что касается влияния моей жены на мою спортивную карьеру, то оно было минимальным. Нам некогда было друг друга воспитывать. У Татьяны было шесть уроков каждый день, она вела пять десятых классов. А я тогда только в хоккей пришёл. аспирантура, научная работа, тренировки с командами, командировки и т. д. Я жил у тестя с тёщей, у нас в семье была замечательная атмосфера. Не зря говорят, что быт формирует человека. Танины родители тоже, как и мои, были из деревни. Тесть -фронтовик, ушёл добровольцем на войну, потом тяжёлое ранение, демобилизовался, всю жизнь проработал в хозотделе ЦК КПСС электриком. Он был в определённом смысле выдающимся специалистом: и электрик, и сантехник, и токарь, и пекарь, умел делать всё.  И эта семейная обстановка давала мне возможность развиваться, меня никто не дёргал, не притеснял, почему я туда уехал или почему поздно пришёл. Ну а главное моё формирование — это кафедра футбола и хоккея в физкультурном институте. У меня были потрясающие преподаватели: Пал Саныч Севостьянов. Михаил Давидович Товаровский, которые сыграли огромную роль в моей судьбе.

— Знаете, Вячеслав Иванович, что поражает в вашей биографии, у вас был момент в жизни, когда вы и в институт не стремились, и в техникум не попали, а потом у вас всё случилось само собой: и институт закончили, да ещё и диссертацию защитили. Мне кажется, что вы всё время хватались за удачу, предоставленную вам судьбой и уже не отпускали её.

— Может быть. Но для меня это скорее всего цепочка судьбоносных событий, которые приводят тебя туда, куда и должны были привести. Сначала мама, потом Борис со двора и фабричная команда, потом в армии Шихин, потом Товаровский на кафедре, который меня двинул в науку. Он бы мог сказать: «Хочешь играть, иди играй», а меня ведь в Ногинск тогда во Вторую лигу приглашали. И я бы растворился там, и всё. И я не зря подчёркиваю, что меня формировали. Гены — это раз, среда — это два, и люди — это три. Да и Валентина Лукича Сыча нужно обязательно вспомнить, который возглавлял в спорткомитете СССР зимние виды спорта. Он рекомендовал меня в отдел хоккея к Старовойтову Андрею Васильевичу и дал мне возможность расти: и в человеческом, и в научном плане. А ещё у меня были в моей биографии не только назначения, но и попытки снять меня с должностей или просто заменить. Такое было даже по партийной линии, тогда глава Спорткомитета Павлов Сергей Павлович и заведующий отделом сорта ЦК КПСС Гончаров Борис Павлович меня отстояли, но об этом уже много сказано и написано.

— А когда вы вступили в партию, в армии?

— Нет, когда уже год проработал в Спорткомитете, в 1975.

— Вы, насколько мне известно, играли на первенство Москвы не только за Торгмаш до армии, но после и за «Крылья Советов»?

— И на кубок тоже. Я когда вернулся из армии, наш барак снесли, и на месте, где он стоял, построили четырнадцатиэтажный дом и нам там дали двухкомнатную квартиру, а рядом жил Виктор, который играл за команду «Крылья Советов» первого авиационного завода по первой группе первенства Москвы, и он меня туда пригласил. А там и «Спартак», и «Динамо», и ЗИЛ, и «Серп и Молот», за которую тогда Володя Алёшин играл, бывший директор лужниковского стадиона. Так что я параллельно играл и за институт, и за «Крылья», повышал свою футбольную квалификацию (смеётся)

— Ещё вопрос о вашей семье: у вас два сына Вячеслав и Константин соответственно 1969 и 1974 годов рождения, и обоих вы отправили в футбол. Сами они выбрали эту стезю или вы к этому руку приложили. Как у них сложилась судьба, ведь вам как не кому известно, что в спорте нужен и талант, и много других качеств?

— Их никто не заставлял. Сами стали спортом заниматься. В спорте протекция не работает. Или ты что-то можешь или нет, другого не дано. Славка сначала пошёл в хоккей, в «Крылья Советов» на Сетуне. Приехал, провёл несколько тренировок и после сразу закончил. Это была осень, ноябрь месяц, погода промозглая, холодно, ветер, снег уже шёл. А они на улице тренируются, их сначала хорошо нагрузили, прыжки и т. д. А потом играют в футбол на коробке пять на пять, а остальные десять человек сидят смотрят.  Приехал домой: гланды распухшие, весь больной. Нет, думаю, такой хоккей нам не подходит. А потом Славка уже попал в футбол в ФШМ, играл вместе с Кирьяковым, был на просмотре в дубле ЦСКА, но не подошёл и пошёл в смоленскую «Искру», там же отслужил в армии. У младшего сына Кости более яркая биография. У него футбольная одарённость прослеживалась как-то сразу. В семь лет он был уже в спецклассе ФШМ. Утром – тренировка, потом — уроки, потом — опять тренировка. У них очень хорошая команда была: братья Бесчастных, другие ребята хорошие играли. Костя попал в сборную команду, с Пискарёвым объездил всю Европу. А потом они два раза съездили в Америку, жили в семьях, всех обыгрывали. И вот после второго раза Костя приезжает домой и говорит: «Пап, я хочу учиться в Америке».

— А английский он знал?

— Тогда слов двадцать, был переводчиком в команде.

— А у вас кстати, как дела с языком?

— На бытовом уровне могу разговаривать. У меня в Швейцарии были хорошие интенсивные курсы, и поскольку практика была, то в общении больших проблем не возникало. А на официальных мероприятиях всегда был переводчик.

— И что дальше у Константина было с Америкой?

— А дальше, ну захотел, так давай. Для этого нужно было сдать экзамен по языку, так называемый «ТOEFL». Он сначала подтянул язык, сдал экзамен, приехал туда, поступив в Высшую школу (High school), играл за них в футбол, был одним из ведущих футболистов, забивал по четыре, по пять голов за игру. Потом его после школы пригласили два университета. Он пошёл в Чикаго. И там все четыре года играл за сборную университета. Выиграли там чемпионат среди университетов, он в финале смог отличиться. Мне мой приятель оттуда звонит и говорит: «Видел, как Константин гол забил», их там по телевизору показывали. Потом попал уже в федерацию футбола, работал коммерческим директором. Жизнь у того и другого сложилась, о чём ещё можно мечтать. Главное, что мои сыновья впитали то, что я принял от своих родителей. Это уважительное отношение в семье, бескорыстие, это желание быть нужным друг другу и людям и т. д.

— Вы много лет были вице-президентом УЕФА и ФИФА, знали с кем и как разговаривать в этих структурах, что можно делать, а что нельзя. Мне интересно от вас узнать, что там у братьев Суркисов произошло в «Динамо» Киев с подкупом судьи шубами. Вы насколько известно, им тогда помогли со снятием дисквалификации. Может, что-то расскажете больше, чем было написано?

— Я об этом случае сам из печати узнал. С Братьями Суркисами я был хорошо знаком: Игорь — президент киевского «Динамо», Григорий руководил футболом в Украине и был членом исполкома УЕФА, и у меня с ними были замечательные дружеские отношения, мы и в гости к друг другу ездили, и переписывались, но, к сожалению, сейчас из-за известных событий мы не общаемся. Они мне тогда позвонили, у меня всё-таки авторитета было побольше, и попросили смягчить эту ситуацию. И вот я в Швейцарии, на исполкоме и ко мне в номер приходят Игорь Суркис и Леонид Кравчук, бывший первый секретарь Компартии и первый президент Украины, и говорят: «Вячеслав Иванович, ситуация тяжелая, дисквалификация на три года, это убьёт команду, перспективы и т. д.  и т. п.». Я им: «Мне Григорий Михайлович (Суркис) передал уже все просьбы, касающиеся вашего случая, всё возможное я сделаю». Подробностей уже не помню, но удалось с кем-то поговорить, убедить людей, смикшировать ситуацию и обосновать, что причины были другими и т. д.

— Вы в своё время руководили Федерацией футбола СССР, а это если хотите 15 республик, а сейчас это 15 стран. С кем у вас были самые лучшие отношения, с Украиной понятно, там и Лобановский, и «Динамо» Киев кубки выигрывало, и в сборную много игроков всегда приглашали, а с другими как было, как принимали вас?

— У нас в то время сложилась замечательная команда руководителей во всех союзных республиках. Я же был 2 года членом коллегии Госкомспорта, и авторитет у меня в союзных республиках был соответствующий, у меня, у единственного из всех начальников управления был телефон правительственной междугородней связи, я мог связаться с любым Секретарём Обкома, с любым чиновником ЦК Союзных республик, и со мной при назначении на руководящие посты в футбольные структуры республик люди наверху всегда советовались. На Украине у меня были прекрасные отношения с Фоминых Николаем Фёдоровичем, он был членом исполкома федерации. Такие же тёплые отношения были в Белоруссии с Шунтовым Евгением Феликсовичем, он возглавлял юношеский комитет федерации Союза и тоже был член исполкома. Потом по интенсивности контактов шла Грузия, Азербайджан, Армения, и в меньшей степени Прибалтика и республики Средней Азии, хотя в Казахстане и Узбекистане были очень сильные председатели федераций. Мы все дружили, у меня было правило, что я в год две-три федерации обязательно посещаю, выступаю, участвую в мероприятиях, награждаю, в общем что-то делаю. Понятно, что развитие футбола везде было разное. Украина на первом месте, потом Грузия, Армения, благодаря Никите Павловичу Симоняну.

— А где вас лучше всего принимали и умели ли вы, как говорили поэты, лесть от правды отличать?

— Принимали меня везде хорошо. В Грузии обычаи гостеприимства, может быть, были более особенные, и народ там совсем другой в плане общения, веселья там всегда больше, чем административной работы. А так везде всё было обычно на высоком эстетическом уровне, это истории не про ресторан и шматок сала, приёмы были по высшему классу. А приоритетов у меня каких-то не было и отношение было ко всем равное.

— Но всё-таки вас обольстить-то наверняка хотели, чтобы чего-то от вас добиться?

— Во-первых, я хорошо чувствовал людей, а во-вторых, у меня не было возможности раздавать какие-то сверхъестественные привилегии. Единственное что я мог дать, это их отправить в зарубежную поездку руководителями делегаций на какой-нибудь турнир юношеских, молодёжных или основных сборных. Но у меня был чёткий подход, заслужил — езжай. Вот допустим команда до 17 лет летит куда-то, а в неё вызваны 5-6 грузин, и я говорю: «Пожалуйста, оформляйте визы». Всё по заслугам, разговоров нет, и едет председатель федерации футбола Грузии Автандил Ноевич Чкуасели. Если из другой республики попадали ребята в состав, то ехали другие. У меня была чёткая привязка к конкретным достижениям.  

— А сейчас, так как я сотрудничал с немецким журналом Kicker, у меня несколько вопросов о футболе, связанных с Германией. И в первую очередь я спрошу вас о многолетнем главном редакторе Kicker Карле Хайнце Хайманне. Были ли вы с ним знакомы и если да, то расскажите немного о нём.

— Хайманна я знал плохо, был с ним шапочно знаком через Лобановского и Симоняна. Вот они его знали хорошо и рассказывали о нём всегда в превосходных тонах. Да и честно скажу, у меня была масса других проблем, других задач и тратить время, которого, и так было мало на встречи и разговоры, я в силу своей занятости просто не мог. Ну во-первых, я знаю, что такое Kicker — это один из ведущих журналов мирового футбола, отличающийся от многих профессионализмом журналистов и тем как они пишут о футболе без желтизны, и каких-то побочных моментов. Насколько я знаю, Хайманн был у нас в плену во время второй мировой войны, выучил русский язык и после того, как освободился из плена и вернулся на Родину, то боготворил и нашу страну, и Лобановского, и Симоняна. Валерий Васильевич Лобановский был не особо общительный человек, в том плане, что не подпускал к себе людей, которых он мало знал или, скажу так, не уважал. А с Хайманном у них были открытые доверительные отношения, и Лобановский всегда был для него в любое время доступен. Тоже самое Никита Павлович был с Хайманном близок, но в меньшей степени. Важно было одно, что это человек нашего круга, ничего не напишет плохого про нашу страну, про наш футбол, человек, который хорошо разбирался в футболе, человек искренний, но и ещё можно было сказать, что он был проповедником футбольной идеологии Лобановского, его творческих изысканий, его мыслей о футболе, Я сам не читал естественно Kicker, но интересовался, что там пишут, и мне говорили, что и Хайманн, и другие журналисты постоянно писали о научных поисках Валерия Васильевича, о модельных характеристиках игроков, об игре по линиям, защите, полузащите, нападении и о многом другом. Не даром есть известная фотография, где Лобановский проводит семинар в редакции Kicker. В памяти Хайманн у меня остался вечно улыбающимся, таким оптимистом и хорошим, простым человеком,

— Ещё прошу вас рассказать о Франце Беккенбауэре, с которым вы тоже пересеклись на различных мероприятиях?

— Беккенбауэр был какое-то время членом исполкома ФИФА, и мы с ним постоянно виделись на заседаниях, которые проходили три-четыре раза в год, потом вместе участвовали в различных комиссиях. У нас дружбы не было, но личные симпатия была. Он называл меня не Доктор, как многие, а на итальянский манер Дотторе. У нас не было близких отношений, но было взаимное уважение. Чтобы было понятно, я расскажу один случай. Мне делали операцию в Германии, и я лежал в больнице, в городе Аахен. А Беккенбауэр откуда-то узнал, что я там лежу и приехал ко мне с большим букетом цветов. Для меня это был шок, я уже не говорю про больницу, которая вся на ушах стояла, все вокруг бегали и автограф пытались взять и сфотографироваться. Популярность Беккенбауэра была настолько огромной, что если бы он в своё время пошёл в канцлеры, то его бы наверняка выбрали.

— Такое внимание дорогого стоит. Вы же ещё были хорошо знакомы по исполкому УЕФА со всеми президентами немецкого футбольного союза, точно знаю с Херманом Нойбергером, Эгидиусом Брауном, Херманом Майером-Форфельдером и другими. Может, чем-то помогали им, или они вам?

— У меня не только с немцами были хорошие отношения, у меня были прекрасные отношения со всеми членами исполкома. Всех перечисленных хорошо знал. Но все эти люди самодостаточные, и не было необходимости им помогать. У меня не было таких отношений, ты мне — я тебе. С Брауном я был очень хорошо знаком, потому что он был 15 лет и членом исполкома, и казначеем УЕФА. Я когда встал на ноги после операции, то заезжал к нему в его домик, на опушке леса, рядом с Аахеном.

— Ещё у меня вопрос на хоккейную тему. В 1968 году наши войска вошли в Прагу, и тогда были с чехами напряжённые отношения на хоккейной площадке или при вас уже всё было спокойно?

— Нет, не спокойно. Тогда у чехов был такой выдающийся хоккеист Голонка, фашист отъявленный, он где-то даже в интервью сказал, что Тарасов называл меня фашистом. Когда нам забивали гол, он садился на одно колено, и клюшкой расстреливал нашу скамейку. Анатолий Владимирович подозвал Гену Цыганкова и сказал: «Ты всё понял, знаешь, что делать». И в первой своей смене Генка выезжает на площадку и Голонку уносят, и он больше не играет. Цыганкову дают пять минут, и на этом все жесты заканчиваются. Недоманский был ещё, но он не такой ярко выраженный, братья Щастны тоже. А вот Сухи и капитан чехов Поспешил хорошо к нам относились. Мы с ними прекрасно общались, выпивали вместе.

— Следующий вопрос о тех людях, с кем вы работали вместе, кого вы себе подбирали в свою команду, чтобы руководить нашим футболом. Никита Павлович Симонян вас закрыл своим авторитетом, потом был у вас бывший тренер Владимир Вениаминович Радионов, который выиграл молодёжный чемпионат Европы 1990 года, да и у кого выиграл — у югославов, которые потом разошлись по всем лучшим клубам Европы. А почему Радионова вы дальше не двигали на тренера основной сборной? На мой взгляд, он не реализовал свой потенциал, как тренер. Вам бы никто слова не сказал, если бы вы его назначили, да и футболистов он всех знал.  Ну и ещё об Александре Вячеславович Тукманове хотелось услышать бы от вас, о человеке с менее яркой биографией?

— Начну с Володи Радионова. Я ему предложил пост генерального секретаря российского футбольного союза. Это был выдающийся генсек, и я увидел в нём потенциал и определённые задатки, что он может работать успешно на этой должности.И не ошибся. У каждого человека есть свой потолок, а тренерская работа — это и эмоциональность и определённого плана ответственность и психоз какой-то тоже. А Володя человек спокойный, рассудительный, обстоятельный, честный, профессионал своего дела. Это было стопроцентное попадание. У меня было две мощные опоры. Это он и Саша Тукманов. Володя работал с федерациями футбола регионов, и была ещё масса других обязанностей. А Тукманов взял на себя все финансы. И тот и другой оказались на своём месте. Оба выдающиеся руководители: и с авторитетом, и со знаниями.

— Но Тукманов в меньшей степени с авторитетом. Он играл в футбол за московское «Торпедо», но о нём мы мало слышали.

— Да, но Кубок СССР он с московским «Торпедо» всё-таки выиграл. А про Никиту Павловича скажу отдельно. Он пришёл работать в федерацию чуть позже. А до этого работал и тренером, и начальником команды у Лобановского, но тоже уже на определённом жизненном этапе тренировать никого не захотел, потерял к этому делу всякий интерес. И я понимал, что его душевные качества, его юношеско-мальчишеский, если так можно сказать, задор и в тоже время серьёзное отношение к делу мне очень помогут. Да и что тут говорить, он мне своим авторитетом закрыл всю федерацию. За ним я был, как за каменной стеной. Светлая ему память. И заканчивая мой ответ на ваш вопрос, скажу, что вот эта тройка во многом определяла всю важную и в тоже время рутинную деятельность РФС.

— Ещё хочу спросить про Льва Ивановича Яшина и конкретно про известный случай, когда его не хотели брать на чемпионат мира в Испании в 1982 году, тогда его  пригласила табачная компания Camel, а потом его на какой-то выездной партийной комиссии завернули, и пришлось ему ехать вместо переводчика. Вы не могли тогда эту ситуацию, разрулить? Насколько известно, что Лев Иванович был так расстроен, что даже не хотел ехать.

— Это было всё не так. Я пришёл в 1979 году в управление футбола, которое находилось в старом здании по адресу Арбатская площадь, дом 1. Там не было тогда ни Симоняна, ни Яшина и в то время вышло постановление ЦК КПСС об усилении воспитательной работы в сборных командах в преддверии подготовки к олимпийским играм 1980 года в Москве. Тогда сборная заняла последнее место в группе и не поехала на чемпионат Европы в Италии, и нам в федерацию спустили такую должность заместителя начальника управления футбола по воспитательной работе. А в это время Льва Ивановича Яшина отчислили из «Динамо», там был такой председатель центрального совета «Динамо» генерал Богданов и он что-то не поделил с Яшиным в плане авторитета и так далее. И я встретился с Львом Ивановичем и предложил ему эту должность, и он согласился. У него был свой небольшой кабинет, там были постоянно люди вокруг него, пачка сигарет, дым стоял коромыслом. Он ездил на все сборы, общался с ребятами, смотрел товарищеские игры, а потом уже в «Динамо» пришёл Сысоев и забрал его к себе. И Лев Иванович с удовольствием вернулся в родной клуб, и у нас никаких подводных течений, недопонимания или коллизий не было. У нас было всё чётко, ясно и понятно, и мои отношения с ним были великолепные. Поэтому сказать мне сейчас трудно, что там произошло и почему его завернули, но по линии федерации он тогда не ехал, там всё это было параллельно, и я подробностей не помню, но ему нашли тогда такую возможность, и он поехал на чемпионат в Испанию.

— Всем известно, что у вас не складывались отношения с Анатолием Фёдоровичем Бышовцем, вы, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Расскажите о вашем противостоянии? В 1998 году его назначили в сборную сверх вашей воли. Вы тогда Гершковича продвигали.

— Начну с того, что Бышовец обратил на себя внимание ещё тогда, когда возглавлял в Киеве академию «Динамо». Работал он успешно, его воспитанники играли практически во всех командах, и мы решили доверить ему юношескую сборную. Я встретился с ним, переговорил, и он дал согласие. У нас с ним были сугубо деловые отношения, мы сверяли план подготовки, обсуждали какие-то вопросы по составу, круглосуточных бесед не было. У него неплохо пошло, он выиграл европейское серебро на юношеском уровне, и я предложил ему возглавить олимпийскую сборную и не ошибся. У него сложилась хорошая атмосфера в сборной, подобрался квалифицированный штаб, он взял в помощники Салькова и Гаджиева, и сборная под его руководством завоевала «золото» на Олимпиаде в Сеуле, доставив всем много радости. Понятно, что дальше идёт назначение в главную команду страны.

— И дальше у Анатолия Фёдоровича складывается всё хорошо: вышли на Евро в Швеции в 1992 году, оставив за бортом итальянцев…

— Да, и на Евро провели два хороших матча с голландцами и немцами, а потом проиграли 0-3 шотландцам, которые к этому времени уже вылетели. И тут Бышовец повёл себя неправильно, куда-то его понесло не в ту сторону. Он стал оправдываться, искать какие-то причины, которых не было, пытался закрыться какими-то проблемами, которых не существовало. И я решил его поменять, расстались мы тихо и мирно. У меня до сих пор с ним тёплые и искренние отношения. На стадионе «Динамо» мы с ним рядом сидим, организаторы специально нам такую рассадку делают.

— А что с Гершковичем?

— В тот момент в конце 90-х у нас был дефицит тренеров. Михаил Данилович тогда был тренером молодёжной сборной, результатов особо не было, но плюсы в его назначении тоже были. Общительный, футболисты к нему хорошо относились, сам играл на высоком уровне, опять же спонсоров подтянул, там каких-то своих друзей, и я решил, а почему бы не попробовать. А тут мне звонят из высоких инстанций и говорят: «Давай Бышовца». А я не люблю, когда на меня давят. А когда уже совсем сверху позвонили, я говорю: «Хорошо, собираем исполком, и пусть он решает». Утром Гершкович ко мне подходит и говорит: «Я снимаю свою кандидатуру».

— Надавили на него?

— Да, надавили. И я знал даже кто. Я ему говорю: «Но как же так!». А он мне: «Нет не могу, я этих людей уважаю» и т. д. Потом был исполком, Бышовца утвердили, и закончилось всё тем, что у него пошли одни поражения, его сняли и пришёл Романцев, он исправил ситуацию, но нам как раз тогда этих двух трёх очков и не хватило. И ещё интересно то, что те люди, которые его продвигали, больше нигде не появились, и о них ничего не было слышно.

— Вячеслав Иванович, вы в своей книге очень жёстко прошлись по Олегу Ивановичу Романцеву, написав об его увлечении алкоголем?

— Жёстко, но я не говорил, что он алкоголик или пьяница.  Мне прежде всего не нравилась его манера общения и его замкнутость. Отсюда возникали и все конфликты, например, с тем же Кирьяковым на чемпионате Европы 1996 года в Англии. Вместо того, чтобы сесть и поговорить, он его на ровном месте взял и отцепил от сборной, я его пытался убедить этого не делать, но ничего не получилось. Ведь я Романцева два раза возвращал в сборную, я знал, что он тренер выдающийся, умеющий работать, он был со сборной в Англии на чемпионате Европы и потом через шесть лет в Корее и Японии на чемпионате мира, но его замкнутость, отчуждённость сильно всем мешала. Одно дело, ты формируешь клуб, живёшь целый год на базе, всех изучил, другое дело — ты в сборной, где игроки, менталитет которых ты по большому счёту не знаешь, не чувствуешь, и нужно уже менять своё отношение к происходящему. Люди приходят разные, из других клубов, кто-то со своими особенностями, и надо как-то с ними находить общий язык. Ошибка Олега Ивановича была в том, что он не мог побороть в себе свои предубеждения против кого-то из игроков. А про пьянство я никогда не говорил, а говорил я про его нелюдимость и нежелание общаться с футболистами.

— Вы же понимаете, что все эти конфликты в сборной, вылезающие наружу, в конечном итоге негативно отражались на вашем имидже, как руководителе нашим футболом. Возьмём тот же конфликт Ярцев-Мостовой на чемпионате Европы в Португалии в 2004 году…

— В том-то и дело. А с Ярцевым было тоже самое, что и с Романцевым. Я сказал Жоре: «Ну ладно, успокойся, дал Мостовой глупое интервью, сказал, что шансов нет. Ты бы ему дал понять, вот ты много говоришь, давай выходи и делай результат от тебя зависит, будут шансы или нет, это лучше, чем языком чесать». А Жора: «Нет — это пятая колонна. Они всё развалить хотят» и отправил Мостового домой. Кому это нужно было, что это принесло, только одни разговоры.

— О вас Вячеслав Иванович разговоров много. Вот читаю, когда готовился к интервью, слова нашего известного журналиста и комментатора Владимира Перетурина: «Чубайс разорил нашу страну, а Колосков развалил наш российский футбол». И вот вам ваш имидж? И это читают. И как у вас складывались отношения с журналистами?

— А Перетурин жив?

— Нет, умер давно.

— По-разному складывались отношения. С честными журналистами — это одни отношения. Я люблю поговорить о футболе, люблю пресс-конференции, за словом в карман не лезу. А приспособленцев, как Перетурин, я ненавидел и не хотел с ними никаких дел иметь, хотя об ушедших плохо не говорят. Но, что есть, то есть, никуда это не денешь.

— А из старой гвардии журналистов с кем у вас были хорошие отношения?

— Лёва Лебедев — «Правда», Борис Федосов – «Известия», Юрий Ваньят – «Труд», потом Лев Иванович Филатов, Понедельник, с Олегом Кучеренко у нас были прекрасные отношения — это всё наши спортивные издания «Футбол-Хоккей», «Советский Спорт». С Сашкой Львовом всегда хорошо общались. А ещё в ТАССе был Саша, как его, не помню, в Израиль уехал.

— Левинсон.

— Да, Левинсон. Короче говоря, мало было журналистов, с которыми можно было нормально разговаривать и сложились с ними какие-то умные интервью. А умные интервью — это когда умные вопросы задают. А когда вопросы второстепенные, с подтекстом и люди пытаются что-то вытянуть, чтобы потом это разошлось, я это не люблю.

— Вячеслав Иванович! Вы в 85 лет в отличной форме, дай Бог каждому в такой форме быть в ваши годы! Спасибо вам за интервью, с вами можно говорить бесконечно, на разные темы. Здоровья вам и живите долго!

— Спасибо. А я вам подарю свою книгу.

— Книга — это крик души?

— Да, настаёт момент, когда хочется высказать всё, что накопилось за долгие годы жизни.

— И вам спасибо.

Текст: Александр Косяков.

Заглавное фото: Олег Бухарев.

Фото: из личного архива Вячеслава Колоскова.

Поделиться ссылкой:

Метки: анатолийбышовец, вячеславколосков, олегроманцев, российскийфутбол, рфс, футбол